В незыблемости пребывает ведающий убиением, который подвергает смерти. Убивать вместо него - это все равно как попытаться что-либо вытесывать, вообразив себя великим плотником. Скорей всего поранишь только свои руки.
(Лао Цзы «Дао Де Дзин», глава 74)

 

 

Напротив Гильермо стояло семеро. Собеседники. Конкуренты. По сути - враги. Сзади еще пятеро. Трое из них - коллеги по бизнесу. По сути - друзья.
Третий этаж заброшенного дома с выбитыми миллиард лет назад окнами. Солнечные лучи восходящего солнца пробивали дом насквозь. Гильермо на секунду залюбовался.
Слова были сказаны. Неотвратимо наступало время для другого диалога, в котором участвовать будут уже не люди, а их орудия, изрыгающие дождь свинцовых доводов.
Приходило время рисовать. Не зря Гильермо называл себя Художником. Трое его друзей за спиной ждали, когда он взмахнет кисточкой. Ждали первого мазка. И он сделал.
Взмахнул рукой вперед в полуприветствии. Как будто ты с кем-то здороваешься, а этот кто-то в последнюю секунду отворачивается. И твоя рука застывает с растопыренным пальцами примерно на уровне шеи. Рука Гильермо также плавно взлетела и тоже застыла на уровне шеи, но лишь на долю мгновения и вместо приветствия в этой руке был зажат пистолет.
Выстрел прямо, потом еще два вправо. Гильермо упал на одно колено, выстрелил еще раз вправо от себя. Упал на пол, оттолкнулся ногами и перекатился в сторону. Сзади принялись рисовать его друзья. В руках у них возникли короткоствольные автоматы. Со стороны Гильермо казалось, что его рисунок пачкают тремя отвратительного цвета фломастерами. Он не любил автоматы. Собеседники-конкуренты принялись рисовать свою часть. Воздух потяжелел от пуль, загустел от дыма. Зазвенел от криков.
Когда все закончилось, Гильермо прошел в центр площадки. Из трех обойм, принесенных с собой и еще одной, заряженной у Гильермо осталось лишь две пули. Он огляделся, наслаждаясь картиной.
Холст, масло.
Он вышел из здания. Первый шаг ступил по раскаленному асфальту Мехико-Сити, а на втором - провалился по колено в снег.
Напарник бежал рядом, помогая тащить тяжеленный ящик, перевязанный выцветшим клетчатым покрывалом. У железной дороги они заметили сторожку, из которой пробивалось несколько лучиков света. Конечно, ничего страшного, но права на риск они не имели. Пришлось обходить, делая крюк. Запыхались оба, при чем прилично. Остановились передохнуть, бережно опустив ящик на снег. Гильермо, так и не выпустивший винтовки из левой руки остался стоять, глотая ледяной воздух. Его напарник сел прямо в сугроб, положил револьвер рядом с собой и протер запотевшие очки. Отдыхали меньше минуты, время, как всегда - не ждет. Они дошли до железнодорожного пути, прошли по нему немного, оставив сторожку далеко позади. Вот и их цель - старый мост через ущелье. Во время войны его уже успели укрепить, даже отсюда виднелись три здоровенные балки, поддерживающие его.
Они дотащили ящик до середины моста, сбросили покрывало, которое медленно спланировало в ущелье, и принялись расставлять взрывчатку. Гильермо то и дело снимал перчатку и кончиками пальцев трогал ледяные рельсы. Когда они завибрировали, все уже было готово. Гильермо, как в прочем и его напарник - не могли сдержать улыбки на лицах. Такое сложное задание оказалось сущим пустяком.
Потом раздался выстрел, который разом стер улыбки с их лиц. Стрелял старичок, закутанный в какой-то огромный тулуп. Старичок, сидевший в сторожке, которую они обошли и про которую напрочь забыли. Старичок, поставленный здесь, чтобы охранять мост. Стрелял в воздух из двустволки. Стрелял шагов с тридцати. Гильермо крикнул ему по-испански - "добрый человек, не стреляйте" и тут-же понял, что ошибся. Но было слишком поздно. У старичка в стволе оставался еще один патрон. Снова раздался выстрел. Напарника Гильермо крутануло на месте, и бросило в снег, окутав ореолом пурпурных брызг.
Следующие доли секунд изменили (или изуродовали) жизнь Гильермо до неузнаваемости. Старичок отщелкнул ствол и вынул из кармана два патрона, Гильермо мельком глянул на напарника (какая красота, мелькнула у него в голове чужая мысль), поднял винтовку, уткнул себе в правое плече и выстрелил. Старика убила первая пуля, но Гильермо выстрелил еще девять раз. Тогда он первый раз убил человека. И первый раз видел смерть так близко. И первый раз понял, как это красиво. И первый раз понял, что, о пресвятая дева Мария, попадет в ад.
Мимо пронесся поезд, его колеса замкнули сеть протянутых проводов и мост взорвался. Последним, что увидел в своей жизни машинист, было выцветшее белое покрывало, лежащее на стремительно несущемся ему на встречу дне ущелья.
Гильермо снова стоял на раскаленном асфальте. Но еще некоторое время он вдыхал ледяной воздух и выдыхал пар.
С того момента, как Гильермо понял, что попадет в ад, он стал совершать убийства. Он хотел насладиться властью своего оружия в полной мере, раз уж его посмертье предрешено. И у него получалось с лихвой. Он оставлял после себя рисунки. Сотни рисунков. Которые черно-красной мозаикой собирались в самую гениальную картину Художника Гильермо. Картину его смерти.