18
Ко мне подошли, заломили руки, нацепили наручники, подняли с земли, подтащили к машине, повалили на капот, обыскали и запихнули в «салон» «бобика». Там было темно и жутко воняло смесью мочи и блевотины. Меня чуть не стошнило, и я, на сколько смог, прижался лицом к единственному окну-сетке, через которое можно было разглядеть часть дороги а главное — глотнуть немного свежего воздуха.
Милиция особо не таилась от меня, и я в который раз понял, какую мизерную роль играю во всей этой истории. Из рации, висящей на поясе у стоящего ближе всех ко мне милиционера, я слышал достаточно, чтобы представить себе общую картину происходящего.
Пустырь окружили со всех сторон, и сейчас круг понемногу сжимался. По планам, беглецы должны были выйти именно к этой дороге. Собственно, я так и сделал, но осталась еще Алиса. В облаве, судя по всему, использовались практически все свободные, и не очень, милицейские силы, два вертолета с военной базы и даже пограничники, те самые военные которых я видел. И если участие пограничников меня удивило не особо, благо морская граница с соседним государством всего в десятке километров, то наличие двух вертолетов меня повергло в шок. Два вертолета! Этот пустырь не такой уж и большой, отходя от старых пятиэтажек я уже мог слышать шум с трассы по другую его сторону. А здесь — два вертолета, и абсолютная тишина.
Эти вертолеты так сильно поразили меня, хоть и идеально вписывались в абсурдную картину происходящего, что я не сразу заметил, как замолчала рация у стоящего рядом со мной милиционера. Он снял ее с пояса, потряс, послушал, покричал «Прием! Прием!» и упал на землю, сбитый огромной черной собакой.
Я отшатнулся от окна, поморгал, сжал руки, чтоб почувствовать, что это не сон и не бред. Хотя почему? Все происходящее иначе как бредом и не назовешь. Снова выглянув в окно я стал свидетелем того, как еще несколько огромных собак, выпрыгивая из кустов на противоположной стороне дороги, стали нападать на милиционеров. Наконец те открыли огонь.
Я повалился на пол «бобика», в миг забыв про запахи и грязь. А через секунду машину прошила автоматная очередь. Потом еще и еще. Звякнули разбитые стекла кабины. Одна из пуль пробила колесо, и машина слегка просела.
Когда все стихло, я принялся считать до ста, пытаясь сберечь собственную шкуру и побороть врожденное любопытство. На сорока четырех я не выдержал, подполз к окну и, облокотившись о дверь, попытался выглянуть на улицу. Дверь оказалась открытой, и я вывалился из смрадного салона «бобика» в тишину летней ночи. Тишину.
Вся дорога, на сколько хватало освещения уцелевших после бойни фар, была устелена трупами, на которые уставились равнодушные звезды. Под каждым — лужа крови. Я поискал глазами собак, но не нашел ни одной. Как не было и ни одного выжившего.
Как же так, что же это, что же происходит?... Меня начало трясти, я попытался отползти назад, залезть в «бобик», запереться там и ждать до тех пор, пока не приедет подмога. Пусть меня посадят в самый грязный обезьянник за самую толстую решетку, только бы быть подальше от этого дикого побоища.